Школа Аргентинского танго ТангоБрухо

Танго как способ жить


ГЛАВНАЯНОВОСТИУРОКИПРЕПОДАВАТЕЛИФОТОМУЗЫКА И ВИДЕОИНТЕРЕСНОЕ О ТАНГОИНТЕРЕСНОЕ НЕ О ТАНГОКОНТАКТЫ

Юрий Луговской

     ОБНАЖЕННАЯ В СОЛНЕЧНОМ СВЕТЕ

                                повесть

Отсюда, с Нового моста, открывался великолепный вид на Сену и набережную. Огюст Ренуар так расположил мольберт, чтобы видеть и лица прохожих, заходящих на мост.  Солнце стояло в  зените, это было любимое время дня Огюста и его любимое время года - лето. Париж утопал в зелени, женщины носили легкие платья, и художник  подолгу вглядывался в их лица и фигуры. Его младший брат Эдмон останавливал симпатичных девушек и, болтая сначала о всяких пустяках, вскоре начинал уговаривать их позировать его брату художнику, который - да вот он, посмотрите, какую замечательную картину он рисует.

- На этой картине вас очень не хватает, мадемуазель! - говорил Эдмон очередной  девушке. Он загородил ей дорогу и сыпал комплиментами. - Ваши глаза и ваша стройная фигура украсят    вид Парижа, а картина будет висеть на самой знаменитой выставке, в Салоне. Огюст Ренуар - сегодня самый перспективный, самый подающий надежды художник. Пройдет несколько лет - и его картины будут стоить тысячи франков. На многих из них будете запечатлены вы, если захотите ему позировать.  Представляете, пройдет двести лет, и где-нибудь в какой-нибудь далекой холодной стране, например, России, будут изучать живопись по вашему портрету?  

Девушка перевела взгляд с Эдмона на рыжего художника, который выглядел лет на пять старше своего помощника,  вгляделась в его картину, на которой с трудом можно было узнать Сену - вся она казалась какой-то смазанной, и, пожав плечами и улыбнувшись Эдмону, сказала:

- Обязательно, но как-нибудь в другой раз.

Огюст смеялся.  Пока  Эдмон тараторил, он успел сделать наброски девушки и был доволен.  Натурщиц, правда, они так и не нашли, но все равно, день был так прекрасен, а девушки, хоть и отказывались, но так мило улыбались им обоим, что  хотелось перенести все это летнее, теплое, веселое настроение на холст.

Эдмон не случайно вспомнил о России. В той стране  работал портным их старший брат Леонар-Виктор и писал, какие холода и снега ему приходится переживать зимой. Вот уж действительно снег - настоящее проклятие природы. Какое счастье, что он родился и живет в Париже - веселом красивом городе, подумал Огюст.  Он не променяет свой город ни на какой другой, а уличных парижских девушек - на графинь и принцесс.

- Не везет сегодня! - подошел к нему огорченный Эдмон. - Не понимаю, почему девицы сегодня такие несговорчивые. Два дня назад каких поймали, а? Не помню, как их звали.

- Мишель и Софи с Монмартра.  Софи вчера приходила позировать. - Огюст улыбнулся каким-то своим мыслям.

- Да, очаровательные кошечки, - вздохнул Эдмон. - А сегодня что-то не везет. Ну что, сворачиваешься?

Огюст в задумчивости смотрел на пейзаж. Эдмон подошел, положил руку на плечо брата и тоже посмотрел на неоконченную картину. 

- Удивляюсь я на тебя, Огюст! Ты вроде как не из нашей породы.  Как только ты можешь рисовать их, голых, и оставаться при этом таким бесчувственным? Я бы давно уже набросился! А он часами разглядывает их со всех сторон, вертит по всякому, то так, то этак - и хоть бы что. - Эдмон изобразил, как Огюст помогал натурщицам принять ту или иную сложную позу. Огюст засмеялся. - Ну, как ты можешь терпеть, объясни?

- Ну что я тебе объясню? Как будто сам я знаю. Когда я пишу, женщина существует для меня только как модель. Тут нет никакого терпения, я ни в чем себе не отказываю, ни в чем себя не сдерживаю.

- И все, неужели только как модель? А как же ее грудь, зад? Ведь можно подойти, потрогать, она же живая! И ты, Огюст,  иногда подходишь, и трогаешь, и даже гладишь как бы между прочим, я видел.

- Для меня она тоже живая, Эдмон,  я вижу ее красоту.   И поверь мне, еще раз тебе говорю, я ни в чем себя не ограничиваю в данный момент,  не сдерживаюсь. Я как будто занимаюсь с ней любовью, когда пишу. Только делаю это кистью, понятно?

- То есть у тебя вместо этого, - Эдмон сделал неприличный жест, - кисть? Так понимать?

- Считай, что так, - опять засмеялся Огюст.  - Я не монах, конечно, но, когда пишу, мне больше ничего не нужно. Я себя так выражаю, на большее не хватит. На все не хватит, Эдмон.

- Понятно, - покачал головой Эдмон, - вернее, ничего не понятно. Ну ладно, пошли? Ты что, Огюст?

Эдмон проследил за взглядом брата. Навстречу им шла высокая девушка, брюнетка.  С крупным бюстом и пышными бедрами, длинными ногами  и  тонкой талией.

- Эдмон, ты только посмотри! - прошептал Огюст. Он был так восхищен видом девушки, что, казалось, потерял голос.

Брат тут же воспринял сигнал к действию. Медлить было нельзя: несколько  секунд - и красотка исчезнет из поля зрения.   

Эдмон поравнялся с девушкой, слегка коснулся ее плеча и сказал:

- Мадемуазель, уделите мне всего две минуты.

Девушка удивленно подняла брови, но остановилась.  Огюст молча наблюдал эту сцену. Он стоял как вкопанный. Как правило, пока Эдмон заговаривал девушек, Огюст делал с них наброски, а эта брюнетка его так очаровала, что он пытался запомнить ее образ, и мысленно умолял, чтобы она согласилась позировать ему. Подойти и самому предложить он не решался.  Это казалось ему неприличным. А брат в таких делах был человек опытный, хоть и гораздо моложе его, он только и делал в Париже, что бегал за девушками,  и с удовольствием согласился ему помогать. Тем более что тем самым Эдмон, Дон Жуан по своей природе,  значительно расширял круг своих знакомств, и их список, который он аккуратно вел, пополнялся почти каждый день.

Эдмон тараторил - о погоде, о Париже, о том, какое у девушки красивое платье, какие волосы, какие большие и умные глаза, как ей идут эти серьги. Девушка все это время едва заметно улыбалась, но Эдмон видел, что она почти не слушает его. Он проследил за ее взглядом. Она, не отрываясь, смотрела на  картину    Огюста. Самое время сказать про позирование.

- Вам нравится картина? - спросил Эдмон.

Девушка молча кивнула, глядя на Огюста.

- Вы хотели бы увидеть себя на ней? - Эдмон не сбавлял напора.

- Себя? - девушка засмеялась, и братья ответили ей счастливыми улыбками. - А себя зачем? По-моему, здесь портрет не нужен. - Девушка посмотрел в глаза Огюсту. - Правда?

- Да, вы абсолютно правы, - улыбнулся Огюст. - Эдмон имел в виду позирование мне  вообще.  В другое время, для других картин.

- Вы должны согласиться. Мой брат будет великим художником, - начал  Эдмон свою программу, не обращая внимания на то, что девушка даже не смотрит в его сторону.

- Не сомневаюсь, - серьезно сказала девушка и перевела взгляд с Огюста на картину. - Не сомневаюсь. Но простите, у меня нет времени. Я должна идти.

И она, пожав плечами, пошла вперед. Братья переглянулись. На лице Эдмона была досада, на лице Огюста - грусть.

- Подождите секунду, скажите, как вас зовут, - крикнул ей вслед Эдмон.

Девушка обернулась.

- Лиза.

Огюст не выдержал, он так не хотел отпускать эту красивую  девушку.

- Мы когда-нибудь с вами увидимся? -  и  удивился сам себе: эк его понесло.

- Может быть, когда-нибудь…      

Она помахала рукой и скрылась.

- Понравилась? - усмехнулся Эдмон.

- Понравилась, очень понравилась, - кивнул головой Огюст. - Но какое это теперь имеет значение?

- Что за настроение, брат? На тебя не похоже. В Париже таких красоток море. Я тебе десять приведу.

- Приведешь? - засмеялся Огюст.

- Приведу. Конечно, приведу. Когда ты хочешь?

- Сегодня, - хитро улыбнулся в усы   Огюст. - Сегодня вечером.  

- Хорошо, - серьезно согласился Эдмон. - И что мы будем делать? Устроим ночь любви?

- Мне нужно как минимум две модели, - ответил Огюст.

- Я так и думал, - разочарованно вздохнул  Эдмон. - У тебя на уме только работа, только модели. И в кого ты такой? Ну ладно, пошли.   

И Эдмон помог брату собрать краски.

 

Друг Огюста Ренуара, Альфред Сислей, зная его бедственное положение, предложил Огюсту переехать в его квартиру и разделить с ним мастерскую. Ренуар отказался: он знал, что обычно бывает, когда два художника поселяются вместе - о работе часто приходится забыть. А Огюст, хоть и наслаждался своей молодостью и теперь полной независимостью в Париже -    родители переехали в Виль-д*Авре - все же больше всего любил творчество, он и дня не мог прожить без мольберта. Увлеченный своей работой, он легко переносил иногда полную нищету, когда не хватало на кусок хлеба.  Но он никогда не жаловался и легко переносил невзгоды. Что может быть лучше - он жил в Париже и мог заниматься своим любимым делом?  А уж если кто портрет закажет, то это настоящее счастье - еще и деньги заплатят.

Нет, сказал он Алеберту Сислею, я не променяют работу на богемное веселье. Но Альберт, видя, как живет его друг, убедил его, что сам он не из тех, кто рабочие дни  в мастерской превращает в дружеские попойки. Они же знакомы не первый день - как-никак учились вместе в школе Глейра. И Огюст поверил другу и переехал к нему.

Теперь он был избавлен от платы за квартиру, и жить стало легче. Сислей действительно оказался очень серьезным художником. Никогда    у друзей не возникало ситуации, когда один в чем-то мешал другому. Им вдвоем работалось весело, иногда во время работы они позволяли себе расслабиться и пофилософствовать на темы  современной живописи.

Совсем недавно состоялась крупная выставка  Салон 1865 года, и на нем произошел очередной скандал, которого художники ожидали. Он был вызван картиной Эдуарда Манэ "Олимпия". Только улеглись страсти от "Завтрака на траве", когда  два года назад Манэ на своей картине  рядом с  одетыми во фраки мужчинами изобразил обнаженную женщину, - только об этой эпатажной картине подзабыли, как Манэ вновь потряс  благопристойных буржуа и доставил истинное наслаждение собратьям по цеху обнаженной "Олимпией". Обыватели шикали, возмущались,  язвили. Прогрессивная часть общества понимала - перед ними еще одна картина нового искусства, которое приходит на смену консервативному теперь романтизму, которое открывает новую эру в творчестве.

- Какая великолепная живопись у этого Манэ, правда, Огюст? - говорил Сислей, смешивая краски.

 - Ты имеешь в виду "Олимпию" или "Завтрак на траве"?  - Огюст с удовольствием поддержал беседу. Он как раз закончил грунтовку.

- Да и то и другое. Манэ просто гений. Цвет из "Олимпии" так и прет! Ты что, не согласен?

- Я? Согласен, конечно! Манэ - отличный живописец, вот только...

- Что - только?  Неужели ты будешь его критиковать? Я пришлю тебе своих секундантов.

- Я их отправлю назад, - засмеялся Огюст. - Я не против Манэ, я его обожаю, но все равно, Альфред, мне кажется, женщин он писать не умеет.

- Ты это серьезно? - задумчиво произнес Альфред. - Хорошо, какой критерий? Чем ты мотивируешь?

- Тем, что  с его Олимпией вряд ли кто захочет спать. Ты захочешь? - Сислей молчал. - То-то, и я не захочу.

- Это что, и есть твой критерий? - удивился Альфред.

- А почему нет? По мне да. Обнаженная должна радовать глаз не только тем, что мы видим, с каким мастерством все выписано, она должна быть чувственной, волновать,  возбуждать. На нее должно быть приятно смотреть, ласкать ее, трогать ее  взглядом. Ее грудь, ее бедра, ее... Ну, в общем, ты понял.

- Я понял тебя, понял, но с этим можно спорить. Это один из взглядов и, безусловно, он имеет право на жизнь. Ты, старина, эпикуреец.

- Наверное. Это мой взгляд, я так вижу. И я прихожу в экстаз от красивого обнаженного женского   тела.

- Что-то этого не видно, когда ты пишешь обнаженную натуру.

- Я весь в работе. Вот и брат меня сегодня спрашивает: как же так, почему ты не спишь со своими натурщицами?  Ну что я, животное, что ли? Сначала с ней работать, потом с ней спать, потом опять работать. Ты-то меня понимаешь…

- Понимаю, да я и не о том.       Просто ты так вдохновенно говоришь о женском теле, а в быту живешь аскетом. Не влюбляешься ни в кого. Или я ошибаюсь? - Альфред внимательно, с улыбкой посмотрел другу в глаза. Тот отвел взгляд: он вспомнил о девушке на мосту. 

- Может, и ошибаешься. Это я просто такой скрытный.

Огюст сделал шутливую гримасу, насупив брови.

- Я сегодня на мосту девушек ловил.

- Ты? Не могу поверить, - расхохотался    Альфред.

- И правильно, что не веришь. Мой брат ловил, Эдмон, а я делал наброски.

- И что, поймали кого-нибудь?

- Сегодня неудачно. Но одна девушка… - Ренуар задумался. - Я бы с нее писал и писал картины. Такая интересная внешность.  Есть что-то восточное. И при этом  высокая, стройная, брюнетка, нежная, мягкая…

- Как кошечка, как ты любишь, да?

- Ну, в общем да, - кивнул Огюст, смешивая краски на палитре. 

- И где же она? Придет? Познакомимся? - Альфред делал наброски углем на картоне.

- Да в том-то и дело, что нет. Упустили. - "Нет, не тот оттенок, - подумал Огюст, - кожа в этом месте светлее, нежнее". 

- Ну, значит,  не судьба. Не переживай, старина. У меня большие планы по части девушек. Предлагаю спуститься вниз по Сене на паруснике и посмотреть регату. 

- Когда? - удивился Огюст предложению друга.

- Отбываем 6 июля. До Руана дотащит буксир "Париж и Лондон", а из Руана поплывем в Гавр. Возьмем с собой Клода и Фредерика. По пути будем останавливаться, где захотим, наброски делать, развлекаться. Поедем?

- Портрет твоего отца надо закончить.

- Так ты успеешь. Еще время есть.

- Ладно, уговорил, едем. А при чем тут девушки?

- Ох, сразу видно провинциала! Огюст, сейчас гребля, купание в моде. Значит, кругом женщины. И все почти обнаженные, кстати, то, что тебе надо.

- Не совсем то, - рассмеялся Огюст, - ладно, поплыли.

 

Отцу  Сислея портрет, который написал Огюст, понравился так, что он заплатил в полтора раза больше, чем обещал. Вильям Сислей был богатым торговцем искусственными цветами, и своему сыну тоже прочил коммерческую карьеру. Когда Сислеи перебрались из Лондона в Париж, отец не ставил препон сыну в занятиях живописью, надеясь, что эта блажь рано или поздно пройдет. Но она не проходила и, увидев, как сын увлечен своим делом, отец оставил его в покое. И не игнорировал сына, не порвал с ним отношения. А когда Альфред предложил написать с него портрет, он сразу согласился, хотя и удивился, почему это будет делать не сын, а его друг художник Огюст Ренуар. Но, решив, что это не его дело, что художники лучше знают, кому надо писать портрет, Вильям Сислей подчинился.

Когда он увидел законченную работу, он пришел в неописуемый восторг. Еще никто не изображал его таким благородным, таким величественным.  И в то же время одно лицо! Да, пожалуй, не зря они целыми днями проводят или в мастерской, или на улице, рисуя прохожих и виды Парижа. Этот парень заслужил гораздо больший гонорар, чем Вильям ему поначалу обещал. 

У Огюста появились деньги, и теперь он готов  был отправиться в путешествие. Жизнь прекрасна. Как можно на нее жаловаться, думал Ренуар.     Она так ласкова, дарит такие замечательные картины, таких красивых женщин. Остается только запечатлеть их навсегда в своей живописи и любоваться ими. И сам процесс фиксирования этой праздничной жизни на холсте - счастье.

Многие видят другие стороны жизни, например, Мопассан. Но дело только в точке зрения. Как посмотреть. Можно анализировать жизнь клошаров с социальных позиций и рассуждать о том, как им тяжело и как они несчастны. Но если пойти и выпить с ними бутылку красного вина, которое почему-то у них всегда есть, то можно убедиться  в том, что они не так уж и несчастны. Их душевному спокойствию мог бы позавидовать не один почтенный аристократ.    

Конечно, проститутка когда-нибудь может умереть от сифилиса, но от него может умереть не только проститутка. С каким самозабвением отдавалась своим клиентам молодая Софи, с каким удовольствием она пересказывала  истории Огюсту, когда ему позировала! Она любила свою работу, ей нравилось быть проституткой и доставлять радость своим телом. Софи была счастлива, хотя с точки зрения Мопассана, находилась на самом дне жизни и будь она героиней его романа, пострадала бы от ножа сутенера либо закончила жизнь самоубийством.

Мир Ренуара был светлым. Ему однажды сказали, что он носит розовые очки. Он не обиделся и не возражал. Да, отчасти это было так. Но это были его очки.    Это он их изготовил, и сам за них заплатил, и платил постоянно, неважно - чем. Ему так нравилось. Он хотел делать из жизни праздник. И жить в нем. Всех, кто готов  разделить с ним этот праздник, он приглашал в свой мир.

Поэтому на предложение его друга Альфреда Сислея Огюст согласился без особых колебаний. Это немного нарушало его планы в работе, но иногда полезно нарушать планы. В этом тоже прелесть жизни.

 

Клод Монэ и Фредерик Базиль остались в Париже, и Альфред с Огюстом отправились в путешествие вдвоем. Шату, Буживаль, Аржантейе - везде, по всем берегам Сены было весело и празднично. Огюст и Альфред познакомились с пейзажистом Шарлем-Франсуа Добиньи, к тому времени уже признанным мастером. Слава его была спорной, художника упрекали, что его картины как будто не доведены до конца, что он слишком увлекается переменчивой природой и передает на своих полотнах скорее только свое впечатление*.

(*сноска - впечатление по-французски impression).

Но как раз именно это и нравилось молодым художникам. Им казалось, что только так и надо отражать природу, именно так видно ту особую прелесть, которую таят в себе вода, люди, деревья, облака. Шарль-Франсуа построил себе каюту-мастерскую в лодке и, глядя оттуда, писал берега Сены, Уазы, Марны.

Друзья провели в его мастерской целый день, наблюдая за работой Добиньи, и, набравшись новых впечатлений, продолжили путешествие. Добиньи совсем не молод, признанный мэтр, и, тем не менее, плюет на все нападки критики, пишет так, как считает нужным, думал Огюст. Только так, и именно так должен вести себя художник, не оглядываясь ни на чье мнение, ни на чью реакцию, как бы тяжело иногда ни было.

Огюст   многому научился за это короткое путешествие. Оно продлилось десять дней, и друзья, полные новых впечатлений, вернулись в Париж и с головой окунулись в работу. Деньги за портрет в путешествии Огюст все истратил, но думать о том, как заработать, он не будет. С голоду не умрет,  необходимые для этого деньги откуда-нибудь да возьмутся. Кто-нибудь да закажет портрет. А пока он будет продолжать заниматься тем, без чего не может жить - фиксировать красоту этого мира на холсте.

 

Сислей в отличие от Ренуара принадлежал к буржуазной семье, и, кроме того, что устраивал  веселый досуг, время от времени вводил друга в светское общество.  Однажды он рассказал Огюсту, что они приглашены в гости в Марло к архитектору, который решил стать живописцем и хочет дружить с талантливыми  художниками.

- У его подруги Клеманс Трео есть младшая сестра, абсолютно в твоем вкусе, - Альфред подмигнул Огюсту. - Высокая, в теле, цветущая и совсем молоденькая, ей, кажется, нет еще и восемнадцати. Может, уговоришь ее позировать. 

- Обычно уговаривает мой брат Эдмон.

- Вот здесь, старина, извини, помочь не могу, Эдмона туда брать неудобно. Во всяком случае, в первый раз. - Огюст понимающе кивнул.  - Ну, а потом, тебе, Огюст, пора и самому свою жизнь начинать устраивать, не маленький, двадцать четыре стукнуло.  Или я не прав? - Альфред строго посмотрел на друга.

- Прав, как всегда, прав, - вздохнул Огюст.

- Ну, вот и хорошо. Завтра едем.  

 

- Мне надоели деловые заботы и многочисленные знакомства, которые надо поддерживать только потому, что они связаны с моей работой, - сказал Жюль Ле Кер, поставив бокал с вином на скатерть.  - Я буду вести такой же образ жизни, как ты, Альфред, как вы, Огюст. С архитектурой покончено. Я хочу заниматься только живописью. Когда-то я подавал надежды. По крайней мере, так все кругом говорили, я не хвастаюсь, да и нечем. 

Они сидели за столом на веранде усадьбы в Марло, и Огюст думал о том, как переменчива жизнь. Еще позавчера им с Сислеем было буквально нечего есть, а сегодня им прислуживают и угощают самыми изысканными блюдами и винами.

- Слава Богу, мне не надо думать о том, чтобы обеспечить себя, я уже потрудился на этой почве, говорил архитектор Жюль Ле Кер. - Все, буду заниматься только творчеством. Если получится. - Он вопросительно посмотрел на Ренуара. Огюст понял, что Ле Кер ищет подтверждения своим словам у него, лица незаинтересованного, и в то же время художника, кем собирался стать Жюль. 

- Конечно, тут и говорить не о чем, - сказал Огюст, смахнув капли вина с рыжих усов.   - Если вы этого хотите, получится. Главное - желание.

 - Спасибо, только это я и хотел от вас услышать! - обрадовался хозяин. -  Так что, Клеманс, - он обратился к молодой красивой женщине, сидевшей с ним по правую руку, - я не слушаю больше никаких возражений! Завтра же иду в мастерскую и начинаю работать!

- Возражений? - Клеманс прикрыла  руку Ле Кера своей. - Милый Жюль, я напротив, только и делаю, что пытаюсь развеять твои сомнения на этот счет. Он очень нерешительный, никак не может сделать первый шаг, - с улыбкой вздохнула Клеманс, глядя то на Альфреда, то на Огюста, как будто ища у них совета.

- Рецепт самый простой, - сказал Альфред, - брать в руки кисть и приступать. Мы все немного боимся первого шага. А когда начинаем действовать, оказывается - ничего страшного, наоборот, это доставляет удовольствие. Мы поначалу боимся драки, но, когда начинаем драться, видим, что это не больно, по крайней мере в процессе. Больно иногда бывает потом, когда уже приходит победа. А поражений тут не существует. В любом случае,  вы сможете выразить себя. Вы на правильном пути, Жюль, извините, что вам советую, вы гораздо старше меня.

- Что вы, что вы, именно поэтому я и хотел с вами поговорить! Я знал, что вы, творческие люди, вмиг развеете мои последние сомнения, по поводу того,  заниматься мне живописью или нет. И я вижу, что  был прав.    Ведь, как говорят модные нынче философы, человек, спрашивая совета, уже знает, как поступит. И спрашивает у того, кто должен дать именно тот совет, какого он хочет. Ну ладно, я углубился не в ту степь. Значит, начинать?

- Начинать! - хором сказали Альфред и Огюст.

Ле Кер успокоился и принялся за бланманже. Огюст откинул голову, закрыл глаза и  подставил лицо солнцу. "Надо больше использовать охру, все должно светиться. И пусть будет больше воздуха, - подумал он.  - Как же здесь прекрасно, лес, река, огромный особняк. Не зря, видно, Ле Керы долго занимались строительным делом. И себя не забыли. Вот бы пожить в таком особняке. Как бы хорошо тут работалось!"

- Господин Ренуар, познакомьтесь, - услышал он звонкий голос Клеманс, - Лиза, моя младшая сестра.

Огюст открыл глаза, встал со стула и увидел ту самую девушку, с которой недавно они с Эдмоном разговаривали на мосту, да, ту  самую, которая больше всего понравилась Огюсту и он даже окликнул ее. "Мы увидимся? " - спросил он тогда. - "Может быть, когда-нибудь", - ответила она и ушла.

- А мы знакомы, - улыбнулась Лиза, вызвав этим сообщением немалое удивление Ле Кера, Клеманс и Альфреда. - Мы виделись на Новом мосту, когда вы, господин Ренуар, писали пейзаж с набережной Сены. Вы помните меня?

- О да, конечно, я помню… - растерянно произнес художник. Огюст не верил своему счастью. Он все-таки увидел ее, Лизу, он тайно верил в это, хотя Лиза была для него всего лишь человеком из  парижской толпы. 

  Лиза была еще красивее, чем тогда, на мосту. Открытое летнее платье светло-голубого цвета, черные локоны  падали на плечи из-под соломенной шляпки, которая сползла набок. Видно, что волосы еще   чуть мокрые и растрепанные, девушка купалась.  Большие чувственные губы, большие черные глаза. Развитая грудь и широкие бедра, но тонкая, девичья талия. Она смотрела Огюсту в глаза и чуть заметно улыбалась. 

- Я еще предлагал вам… - начал  Огюст, чтобы хоть что-нибудь сказать, но тут же осекся: вдруг сейчас это прозвучит неприлично?

- Да, да, да, - звонко рассмеялась Лиза, - вы предлагали мне позировать. - Она посмотрела на реакцию остальных. Увидев, что все с интересом слушают, наблюдая за их беседой, она сказала: - Но у меня тогда совсем не было времени. - Она опять посмотрела на Жюля и Клеманс, Альфреда взглядом на этот раз не удостоила. -  Не то, что сейчас.    Сейчас я порой изнываю от избытка времени. Слишком много отдыха, и иногда просто нечем заняться. - Она кокетливо вздохнула. - Так что, месье Ренуар…

- Огюст, - подсказал художник и совсем осмелел: - Теперь вы готовы?

- Да, теперь я почти готова вам позировать, если вы еще не передумали, - сказала Лиза, продолжая  смотреть Огюсту в глаза. "Она смотрит так прямо и откровенно, что даже слегка неловко, но нет, надо гнать такие мысли, Альфред прав", - решил Огюст.

- Нет, я не передумал, - отчеканил он и ответил таким же твердым взглядом.

 - Лиза, Лиза, остынь, успокойся.    У месье Огюста, я думаю, и без тебя немало работы. - Клеманс взяла сестру за руку. - Садись вот сюда, рядом с Альфредом. Хорошо искупалась?

- Отлично! Там  неглубоко, а вода совсем прозрачная, и рыбы не боялись меня. Мне даже казалось, что они со мной играли.

Огюст тут же представил Лизу, купающуюся обнаженной. Он будет писать ее, обязательно будет!

Двое слуг - мужчин лет  шестидесяти во фраках принесли приборы для горячего, котелок с тушеной дичью, еще две бутылки красного вина и стали доливать его в бокалы гостям. Лиза от вина отказалась, попросив налить ей воды.   

- По поводу позирования, месье Огюст, это хорошая тема, - сказал Жюль.  - Если вы не будете возражать, мы закажем вам коллективный портрет нашего семейства, и отдельно - потрет моей матушки, она просила передать просьбу. - Огюст внимательно слушал. Его мечты постепенно материализовывались. Сначала коллективный, потом отдельно - Лизу, думал он.

- Вы могли бы поселиться у нас, мы отведем вам комнату, для работы там прекрасные условия, с видом на реку, - продолжал Жюль. -  Сейчас лето, можете купаться, гулять, и работать, когда вам будет удобно. Мы с удовольствием подстроимся под любой ваш график. Как вам такое предложение?

Огюст понимал, что для важности должен сделать хотя бы небольшую паузу. Но не смог. Он  поднял бокал с вином, сделал глоток, тут же поставил  и сказал:

- Я согласен. Когда переезжать?

- Хоть завтра, - засмеялся Жюль и поднял бокал. - Давайте выпьем    за творчество!

Лиза вертела в руках бокал с водой и задумчиво смотрела на художника.

 

Ренуар приехал в Марло через два дня. Жюль сразу повел Огюста в его комнату. Это были просторные апартаменты на втором этаже. Огромное окно, балкон с видом на реку и лес, в комнате  - диван, письменный стол и больше ничего лишнего.  "Подиума, конечно, тут нет, - подумал Огюст, - но можно будет что-нибудь придумать".

Художник был в восторге.  Таких прекрасных условий для работы у него еще не было ни разу. В таком  живописном местечке, в окружении цветов и деревьев он потренируется в пейзажах, хоть это и не самый любимый его жанр. Надо бы  так устроить, чтобы Жюль пригласил Клода, хотя тот вряд ли сдвинется с места, слишком тяжел он на подъем, а теперь  еще его любовь к Камилле. Нет, его не вытащишь. Ну Альфред по крайней мере будет его навещать. Да в общем-то ему вряд ли придется здесь скучать. Жюль говорил о том, что собирается загрузить его работой. Что ж, он всегда рад. Но, главное, здесь, в этом доме, живет Лиза. Вот кого он будет писать, чего бы  ему это не стоило. Если надо будет просить ее на коленях, он готов. Но, кажется, она и не возражает. Судя по недавнему разговору. Хотелось бы ее раздеть совсем и писать обнаженной.   Она так молода и так прекрасна! Но Ле Кер и Клеманс  могут не так понять. Надо будет поговорить с сестрой, выяснить, что она думает по этому поводу. А если спугнет? Если Клеманс возмутиться и скажет: ни в коем случае! Или сама Лиза будет против? Интуиция подсказывала ему, что Лиза не будет возражать и скинет с себя платье при первой же возможности. Но спешить с этим не надо.  Пусть она привыкнет к нему, сначала позирует в платье. Она в любом случае роскошная натура.

Лиза и Клеманс  встретили Огюста как близкого родственника. В этот вечер он познакомился с матерью Ле Кера Антони. После ужина они втроем с Жюлем обсудили ее будущий портрет. К работе над ним было решено приступить через день. 

- А завтра я предлагаю вам большое пешее путешествие в Куранс, - воскликнул Жюль. Проследив за  взглядом Огюста, он добавил: - Дамы? Дамы не рискнут. Это  далековато.

- Далековато! - рассмеялась Клеманс. - Шесть часов ходьбы! Мы однажды с Лизой неосторожно согласились. Еле живы остались. Подумайте хорошенько, прежде чем соглашаться, месье Огюст. 

- Я люблю ходить помногу, я же родом из сельской местности. А у вас такие места, что грех сидеть дома, - сказал Огюст. Конечно, он с удовольствием остался бы и писал Лизу с Клеманс на фоне раскидистых деревьев, но он видел, что Жюлю очень хотелось предпринять с ним это путешествие, и не мог ему противиться.  

- Ну, вот и прекрасно, я не сомневался, что вы согласитесь! - воскликнул Ле Кер. - Значит, завтра вас разбудят пораньше, и двинемся в путь с первыми лучами солнца.

Огюст поймал сочувственный взгляд Лизы. Но его нисколько не огорчило предложение Ле Кера. Он как человек не городской любил природу и готов был гулять часами. А потом, похоже, Жюль собирается ему показать нечто неординарное.

Этот поход  стал одним из самых запоминающихся в жизни Огюста. Давно он так беззаботно не шагал по лесу и не любовался прелестями своего любимого времени года. Жюль оказался легким в общении, ненавязчивым собеседником. Он не утомлял разговорами, что и нужно было Огюсту. Они немножко пофилософствовали на тему художника и модели, поговорили о друзьях Огюста - Монэ, Сислее и Базиле, о Салоне, который из-за своего консерватизма не хочет принимать новые формы искусства, а остальную дорогу шли молча. Время от времени, когда уставали от длительной ходьбы,  устраивали привал. Жюль доставал из сумки булку с ветчиной и бутылку вина, они ели и двигались дальше. В конце путешествия они увидели то, ради чего Жюль сагитировал Огюста на такую длительную прогулку. Когда они вышли к Куранс, перед ними открылся сказочной красоты замок ХYII века.

- Теперь понятно, почему мы так долго шли, Жюль! - вырвалось у Огюста. - Это великолепно!

- Окруженный водой и заброшенный, этот замок постепенно тает, как кусок сахара, забытый в сыром месте, - задумчиво произнес Жюль.

- Да,  да,      отличное сравнение, вы настоящий поэт. - Огюст говорил, а сам думал о том, что неплохо прийти сюда и  писать этот замок.  А еще лучше взять с собой Лизу и изобразить ее на фоне этого замка.

Дорога обратно была легкой, жара спала, и к вечеру путешественники добрались домой. Женщины встретили их бурно, радостно, шумно. Сразу был накрыт стол на веранде, и никогда еще белое сухое вино и жареная рыба не казались Огюсту такими вкусными,  женщины такими красивыми,    а вечер в сумерках таким поэтичным. На десерт подали арманьяк, он разморил, теплом разлившись по всему телу. Огюст ощутил приятную усталость, хотелось лечь и смотреть на звезды. Жюль угадал его желание, сам он устал не меньше, и решено было расходиться, чтобы завтра встретиться вновь на реке. Но сначала Огюст      будет работать. Он договорился с мадам Антони о первом  сеансе.

Писать мать Ле Кера было легко и приятно. Женщина рассказывала об их жизни, о том, каким Жюль был маленьким, как с детства хотел рисовать, но стал архитектором, а теперь вот хочет осуществить свою детскую мечту. Огюст лишь изредка делал ей замечания по поводу позы и с удовольствием поддерживал беседу. Когда он работал, он забывал обо всем - о времени, о погоде, о себе. Мелькавшие неподалеку женщины - Клеманс и Лиза были для него не более чем фоном, ненужным фоном. Он был целиком сосредоточен на лице мадам Ле Кер.

Но вот первый сеанс был закончен, и Огюст решил присоединиться     к девушкам. Они только искупались, и сидели в беседке, расчесывая свои роскошные кудри.

- Идите искупайтесь, месье Огюст, вода просто чудесная, - сказала Клеманс, увидев, что художник подошел к беседке.  

- Нет, нет, что вы, я раньше августа не купаюсь, боюсь простудиться, - засмеялся Огюст. - Нет, нет, только не сейчас. Может быть, завтра…

- Хотите, я составлю вам компанию, если вы такой нерешительный? - Лиза встряхнула своими черными локонами.

- Конечно, хочу, Лиза, правда, признаюсь честно, я очень плохо плаваю.  

- Я вас научу, - сказала Лиза и лукаво улыбнулась.

- Ну, тогда непременно пойдем. Только с утра  я работаю с мадам Антони.

- Но это ведь только с утра, а потом?  Идем купаться, да? - И, не дождавшись ответа Огюста: - А как же мой портрет? Ведь вы хотели и меня писать.

- Я и сейчас очень хочу. Лиза, давайте завтра во второй половине дня. Завтра и начнем.

- Но сначала искупаемся, - твердо сказала Лиза. - Я дождусь, пока вы закончите с матушкой Антони, и непременно, непременно поведу вас на реку, не отвертитесь, а потом пойдем к вам в мастерскую, и вы будете меня писать. 

- Думаю, надо использовать лето, лучше где-нибудь на пленэре.

- Как скажете, на пленэре значит на пленэре. Пойдемте пить кофе.

 

С утра Огюст писал матушку Антони, потом был, как всегда обед на свежем воздухе - стоял жаркий, сухой июль, и спасались морсом и купанием.  Во время десерта Лиза  вдруг посерьезнела и  обратилась к Огюсту: 

- Где встречаемся?

- Давайте в  роще, под  огромным дубом.

- Как мне  одеться - это имеет какое-то значение?

- В общем-то, нет, - Огюст чувствовал себя даже немного неловко от такой готовности Лизы. - И тут же,  спохватившись, что этим надо пользоваться, добавил: - Лучше, если наденете что-нибудь светлое, легкое. Да и потом, жарко сейчас, а вам придется какое-то время  постоять не двигаясь.

- Когда приходить?

- Да можно сразу после обеда. - Огюсту не терпелось приступить к работе.

Лиза сделала преувеличенно  испуганное  выражение лица. 

- Что вы, месье Огюст! Сразу я не успею, давайте часа через полтора, и вы как раз отдохнете.

- Хорошо, - пытаясь скрыть сожаление, ответил Огюст. Что он будет делать эти полтора часа? Отдыхать после обеда он не собирался. Да вряд ли и Лиза привыкла к "тихому часу". Зачем ей столько времени? Ах, да, он забыл, Лиза женщина и перед тем как позировать, возможно, в первый раз,  будет  долго прихорашиваться.  

Огюст не ошибся. Лиза перемеряла все светлые платья, какие были в ее гардеробе. Наконец остановилась на белом с кринолином, кружевом и позументами. Долго занималась прической,  надела свою любимую шляпку с цветами. Взяла такой  ж белоснежный, как платье, зонтик от солнца, с ручкой из слоновой кости, и критически оглядела себя в зеркало. Сделала смешную гримасу, сняла шляпку, надела опять. Нет, в ней все же лучше, решила Лиза. Да и зонтик выручит, если что. Будет чем руки занять.

Когда она пришла к условленному месту под дубом, художник  с мольбертом  устроился на лужайке  и делал наброски. Она тихо подошла, прошелестев рядом с ним платьем, он поспешно оглянулся и встал. Немного удивился ее наряду, но виду не показал.

- Приступим? - улыбнулся Огюст.

- Приступим. Что мне делать? - деловито поинтересовалась Лиза.

- Вам? Вам ничего делать не нужно, это и есть самое трудное. Встаньте вот здесь,  под деревом… Зонтик? - Огюст задумался. - Он в принципе не нужен… Хотя… Хорошо, пусть будет зонтик.

Лиза прошла под раскидистые кроны дуба. Она слегка наклонила голову и посмотрела в сторону. Зонтик подняла над головой и застыла в такой позе. Огюст молчал. Он любовался девушкой.

- Так - хорошо? - спросила удивленная Лиза. Художник как будто забылся. Он смотрел на нее и ничего не говорил.

- Месье Огюст! - позвала его девушка. - Вы слышите меня?

- Что?  А? Да! - вышел из транса Огюст. - Прекрасно! Замечательно! Вы сможете так подольше постоять?

- Постараюсь, - улыбнулась Лиза. Пока ей нравилась эта игра,    она давно мечтала позировать настоящему художнику, и ей казалось, что, кроме удовольствия, это не вызовет больше никаких чувств.

Но буквально минут через десять она чуть ли не жалела о том, что согласилась позировать Ренуару. Ноги затекли, руки больно ныли, Лиза покрылась потом в своем громоздком платье, все тело чесалось, но как только она начинала двигаться, чтобы облегчить позу, художник недовольно кричал:

- Не двигайтесь! Стойте так!

Подбегал к ней, поправлял ее руку с зонтиком, ее шляпку, и вновь подходил к мольберту. Он вел себя совершенно не так, как ожидала Лиза, предвкушая интересную игру. Он смотрел на нее как на какой-то неодушевленный предмет. Один раз, вновь поправляя ее руку с зонтиком,  он сделал ей больно. Лиза вырвала руку: да что он себе позволяет! Огюст увидел, что она раздражена, и тут же извинился. Но через минуту как будто  об этом забыл и продолжал увлеченно делать набросок за наброском. Наконец он увидел, что лицо Лизы приняло страдальческое выражение, что она держится из последних сил, и сказал:

- Спасибо, Лиза, на сегодня все, я вижу, вы очень устали.

Лиза облегченно опустила зонтик.  И как она только могла так долго его держать! Она удивлялась сама на себя. Все тело ныло и больно чесалось. Наверное, так чувствуют себя в камере пыток, подумала она.  

Художник  молча разглядывал свои наброски. Казалось, до Лизиного состояния ему нет никакого дела. Для него это обычный рабочий момент.

Интересно, как два дня держится матушка Антони? - рассуждала про себя Лиза. - Правда, он пишет ее в доме и по утрам. Не так жарко, да и зонтик она не держит. Но она ведь в преклонном возрасте. Господи, и зачем я только взяла этот нелепый зонтик?

- Можно посмотреть? - робко спросила она художника.

- Посмотреть? - он удивился. -Да пока смотреть нечего.

Как это нечего? Что, я зря, что ли, часа два мучалась на жаре! - подумала Лиза. - Нет уж, с меня хватит, этот сеанс был первым и последним. Но  вслух сказала:

- И все же я посмотрю.

Подошла к мольберту.   На огромном листе картона она увидела наброски углем. Первая реакция - разочарование, она почему-то сразу была готова увидеть портрет в цвете.

Огюст, забавляясь про себя,  наблюдал за ее реакцией. Он понял ее состояние и приготовился к тому, что она будет возмущаться, может быть, капризничать. Он не боялся этого, он был к этому готов, не в первый раз. Но Лизина реакция удивила его. Да, сначала она недовольно надула губки. Но не оторвала взгляда от наброска, продолжая внимательно смотреть на картон. И тут постепенно выражение лица ее начало меняться. Глаза теплели, а губы раздвигались в чуть заметной  улыбке. Она перевела взгляд на Огюста, увидела его улыбку, улыбнулась ему в ответ и снова посмотрела  на картон.

- Мне нравится, спасибо. Но это ведь только начало, только набросок, да?

- Да, конечно, - засмеялся Огюст. - Вы правы, это только начало. Но если вы будете так же хорошо позировать, как сегодня, картина будет готова довольно быстро.

- Я хорошо позирую? - удивилась Лиза.

- Отлично! Вы ведь это делаете впервые?

- Да, впервые.   

- Тем более. Я восхищен вашим терпением. Такую позу в течение получала выдержать очень трудно. Вы молодец, Лиза!

Получаса! Она-то  думала, что прошло все два часа!

- Когда следующий сеанс? - деловито спросила она.

- Завтра, в это  же время. 

- Мне снова быть одетой так же?

- Не обязательно. - Но, увидев, легкое разочарование в ее взгляде, Огюст тут же поправился: - Лучше также. Мне будет легче, да и платье прекрасное, и шляпка, и зонтик. - Что он еще забыл? Лиза очень серьезно отнеслась к позированию, и нельзя было ее разочаровывать. Да и ему  такой подарок выпадал очень редко.

- А купаться пойдем?  - Лиза лукаво посмотрела на художника. - Вы мне обещали.

- Давайте завтра. - Огюсту хотелось посидеть, полюбоваться пейзажем и сделать наброски деревьев. - Да и потом, я почти не умею плавать, - развел он руками.

- Это не беда, я вас научу, я же говорила. - Лиза ждала, что ответит художник, но Огюст  только улыбался. - Ну, ладно,  как хотите, а я пойду сейчас, только переоденусь. Но завтра - обязательно с вами. Давайте договоримся так - сначала купаемся, а потом работаем. Хорошо?

- Договорились, - с улыбкой кивнул Огюст. Ему понравилось, что она употребило слово "работаем". Была в этой девушке какая-то очень милая деловитость, обстоятельность. Ведь она жутко измучилась в этом платье на жаре, а все равно -  готова продолжать.    

Лиза убежала переодеваться, а Огюст пожалел о том, что  не пошел с ней на реку  сейчас - ему захотелось увидеть ее в купальном костюме.   Хотя и сквозь платье он видел ее молодое красивое тело. Он непременно, обязательно будет писать ее обнаженной. Что бы это ему ни стоило. Даже если придется раздеть ее силой.

 

Работа продвигалась успешно. Лиза с каждым днем позировала все лучше и лучше. После сеансов они отправлялись на реку купаться, и Огюст любовался ее телом и жалел о том, что купальные костюмы  так безжалостно закрывают кожу от солнца. Он знал, что иногда Лиза купается обнаженной, но не подглядывать же за ней!

Когда он писал ее, они говорили обо всем на свете - о Париже, о новой моде, о друзьях Огюста. Картины многих художников, с которыми Огюст был в дружеских отношениях, Лиза знала, она аккуратно посещала Салон. Лиза не разделяла восторгов   Огюста по поводу картин его друзей, но тема обнаженной натуры, как, например, в картине "Олимпия" Манэ,  ее волновала. Теперь ведь она сама позировала для большой картины. Огюст пользовался ее интересом и много  рассказывал ей об Эдуарде Манэ и Клоде Монэ, своем друге, о Сезанне и Базиле. 

- Манэ не первый раз шокировал публику, - говорил он и мешал различные оттенки охры. - За два года до "Олимпии" он выставил "Завтрак на траве".

- Да, я видела и ту картину, но тогда мне было слишком мало лет, чтобы понять ее. Хотя не уверена, что и сейчас я что-то понимаю. Объясните, месье Огюст.   

- Это каждый понимает по-своему. Для того и сюжет такой. Может быть, мужчины на пикнике видят девушку такой, вернее хотят ее видеть такой, оттого она и изображена обнаженной. В любом случае, это здорово, смело, свежо. Вот только я бы по-другому написал женщину.

- По-другому? Как? - Лиза даже повернула голову, но тут же встала в нужную позу.

- Более чувственной, соблазнительной, она же на пикнике. Обнаженная женщина у меня была бы такая, что на нее можно было бы смотреть безо всякой философии и не думать, почему она голая. Просто смотреть на красивое молодое обнаженное тело, - Огюст многозначительно умолк, глядя в глаза Лизе. Ему показалось, что она покраснела. Он продолжил свою мысль:  - Смотреть и радоваться, наслаждаться. 

- Так почему же вы не пишите обнаженную натуру, месье Огюст?

- Пишу, и довольно часто. Когда есть натурщица, всегда пишу.

- А где вы берете натурщиц? Ах, да, я совсем забыла, ловите на улице, - Лиза засмеялась. - Этот молодой человек, который не давал мне прохода, кто он?

- Это мой родной брат Эдмон, он помогает мне найти моделей.

Лиза о чем-то задумалась. Огюст решил не бросать эту тему и поговорить с Лизой напрямую:

- Вы уже давно позируете мне, Лиза, и картина почти готова. Вот если бы вы согласились позировать мне обнаженной, - Огюст специально старался говорить самым обыденным тоном, чтобы не смутить девушку, - то получилась бы прекрасная картина. Я бы предложил ее в Салон.

- Я? Обнаженной? - Лиза густо покраснела  и замолчала.

- А что вас смущает? В этом нет ничего предосудительного. В современной, да и не только современной живописи, обнаженная натура занимает огромное место. Вспомните Ботичелли, Рубенса, Рафаэля.  

Лиза не отвечала. Краска еще не сошла с  ее лица. Но она оправилась от легкого шока.

- Обнаженная натурщица для художника  - это ведь все равно, что пациентка для врача, правда? - умоляющим голосом спросила Лиза.

- Правда, именно так, пациентка, - не выдержал Ренуар и рассмеялся: какая она еще маленькая! Хочет оправдать свое смущение и… свое желание позировать ему обнаженной. В этом ее желании  можно было не сомневаться.

Лиза опять о чем-то задумалась и молчала минут пять. Потом, когда Огюст увлекся работой и забыл, о чем они беседовали, она вдруг сказала:

- Нет, месье, Огюст, извините, но я не могу.  Во-первых, нас здесь могут неправильно понять, во-вторых…

- Что, во-вторых? По поводу того, что неправильно поймут, уверяю вас - вы ошибаетесь, и Жюль, и Клеманс, и матушка Антони - люди вполне современные, не ханжи. -  Огюст понял, как  взволновало девушку его предложение.

- Во-вторых… нет, не могу, я не буду позировать обнаженной. Извините, мы не могли бы закончить на сегодня?

- Да, Лиза, на сегодня все. Я как раз закончил.  Осталось совсем немного, дня три, и все, остальное я буду делать сам. А по поводу этого, ну что вы, Лиза, не стоит так переживать из-за этого. Нет - так нет, я ведь только предложил. Я как-нибудь в Париже покажу вам свои работы, и может быть, тогда мнение у вас изменится. Хотите?

- Хочу.

 

Огюст закончил "Лизу с зонтиком"  и портрет мадам Ле Кер. Он гостил  месяц, и пора было отправляться в Париж. Осень, жизнь в Париже била ключом, и он соскучился по друзьям художникам и работе со своими  натурщицами. Он прекрасно проводил время у Ле Керов, но теперь, когда он написал портрет матери Жюля, Лизу, дольше оставаться предлогов у него не было. Все были в восторге от его картин, но Огюст заметил, что Лиза к нему слегка переменилась. В ее поведении исчезла легкая веселость, игривость, появилась какая-то напряженность. Она даже как будто начала избегать его. Огюст приписал это разговору об обнаженной натуре и его предложению ему позировать. Он решил не выяснять причину ее перемены, кто разберет этих женщин. Раз ей действительно хотелось позировать ему, - а в этом он не сомневался, увидев ее реакцию, - значит, в ней происходит по этому поводу борьба, и, возможно, в один прекрасный день, Лиза придет сама. Он больше напоминать ей о том разговоре не будет.

Огюст сказал Жюлю, что собирается в Париж, и объяснил причину отъезда.    Жюль  огорчился, но ответил, что рад всегда видеть Ренуара у себя. Огюст собрался уезжать на следующий день.

Но ему пришлось задержаться  еще на неделю.    Приехал Сислей, и попросил Огюста побыть немного с ним в этом чудесном сентябре. 

Хандра Лизы прошла, и все вернулось на круги своя. Она по-прежнему была приветлива и весела. А Жюль предложил Огюсту написать групповой портрет их семейства вместе с Альфредом.

Огюст с радостью принялся за работу. До обеда он писал картину, которая была еще не закончена, но уже получила шуточное название "Трактир матушки Антони", во второй половине дня Огюст прогуливался с Жюлем и Альфредом и подолгу рассуждал о живописи. Вернее, рассуждали Сислей с Ле Кером, Ренуар все больше обращал их сухие теории в шутку, он терпеть не мог умных бесед о тенденциях и направлениях. Огюст  считал, что писать надо так, чтобы картина для того, кто на нее смотрит, да и для того, кто ее пишет, была  праздником, а значит, и  жизнь надо смело приукрашивать, не бояться этого. Ну, если не приукрашивать, то видеть по крайней мере в ней светлые стороны, которых гораздо больше, чем темных, если приглядеться. Вот и вся философия. Все остальное - от лукавого.

 

Но вот и эта работа была окончена, Огюст получил от Ле Кера плату за портрет матери и за "Трактир матушки Антони" - решено было название оставить таким, каким оно родилось в шутку во время  создания картины. Огюст был счастлив. Он прекрасно провел лето, плодотворно поработал и получил немалые деньги. Теперь он мог позволить себе в течение полугода снимать квартиру с мастерской. С Альфредом  делить угол было приятно, но каждый художник мечтает о собственной мастерской, и Огюст не был исключением.

Они тепло простились с Клеманс, Лизой, мадам Ле Кер и Жюлем. Огюст видел, что Лиза ищет повода поговорить с ним наедине, но в суете сборов ей так и не удалось этого осуществить. А Огюст делал вид, что не видит ее намеков.  Он не хотел никаких серьезных отношений, он не был к этому готов, хоть Лиза ему и нравилась. Просто так заводить интрижку было не в его характере. Единственное, что он успел сказать Лизе перед отъездом, - что она может найти его через Альфреда. Где он будет жить, пока не знает, - в ближайшее время переедет на новую квартиру. Лиза понимающе кивнула, и Огюст понял: она придет.

 Картину "Лиза с зонтиком" он увозил в Париж. 

 

Когда он увидел друзей - Базиля и Монэ, - он понял, что не был в Париже целую вечность. Камилла, сообщил Клод, должна вот-вот родить. На что они будут жить, он не знает. Огюст успокоил друга - он скоро прославится и станет очень богатым, а пока он может ему немного одолжить. Они сидели  в кафе  Гербуа и обсуждали свои  перспективы. Огюст сказал, что хочет поселиться на Монмартре. Друзья отнеслись к этому с восторгом и решили завтра же начать поиски квартиры.

- Я знаю, почему ты хочешь там жить, - захохотал Базиль. - На Монмартре  легко ловить натурщиц. Правда, Огюст?

- Да их и ловить там не надо, сами прибегут, - подсказал Клод. - Но потребуют почасовой оплаты. 

- Да я всегда платил натурщицам, всем платил,  - сказал Огюст. И тут же подумал о Лизе - ей он не платил, скорее, платили ему.

- Фиалки Монмартра попросят больше, чем другие. Их время стоит дороже.

- Ну, это зависит от таланта Огюста, - Фредерик разлил всем еще по бокалу Бордо. - И от таланта Эдмона.

- Да, без Эдмона я бы не познакомился ни с Анной, ни с Натали - лучшими моими моделями.

- Поверь, у тебя их будет скоро столько, что еще придется выбирать, - уверенно заявил Альфред. 

- Дай Бог, - Огюст поднял бокал. И тут же поставил его. Он почувствовал, что опьянел, а это мешало работе. Он собирался завтра встать пораньше и начать новую картину.    Он и так упустил целый день. Огюст был очень жадным до творчества, он старался работать каждый день, как будто боялся, что многого не успеет. 

  После отдыха у Жюля, где он насмотрелся на купальщиц, он задумал написать своих купальщиц. Это будут обнаженные девушки на реке. Они стояли у него перед глазами. Это будет моя лучшая картина, подумал Огюст, и ее обязательно возьмет Салон. Он не собирался бойкотировать респектабельную выставку, как призывали сделать его друзья. Ему были глубоко безразличны споры о живописи и новых в ней течениях. Ему хотелось только одного - работать. А выставить картины в Салоне - значило получить возможность их дорого продать и безбедно продолжать заниматься любимым делом. 

Через три дня после приезда Огюста в Париж, к Сислею  заявился Эдмон и восторженно сообщил, что подыскал отличную квартиру на нижнем склоне Монмартрского холма, на улице Сен-Жорж. Две большие комнаты, одна как нельзя лучше подходит под мастерскую, светлая, просторная, много окон, хороший вид на Монмартр.  Даже не осмотрев квартиру, Огюст и Альфред решили отметить событие обедом в кафе Гербуа. Эдмон был счастлив, что оказал старшему брату такую услугу. К тому же, он не сомневался, что теперь будет жить вместе с  Огюстом - квартира огромная, места на двоих вполне хватит.

Эдмон не ошибся. Огюст, увидев квартиру, тут же предложил перевести Эдмону вещи из той конуры, которую он снимал на окраине Парижа. Но от поиска натурщиц Эдмон не освобождается, строго заявил старший брат. К тому же, не надо отходить далеко от дома - на Монмартре потенциальных моделей пруд пруди.

Переезд Огюста пришелся очень кстати и Сислею - художник собирался жениться. У друга Огюста Клода Монэ должен был родиться ребенок, и Клод мужественно переносил нужду. Он не шел ни на какие компромиссы, не перебивался случайными заработками. "Главное - творчество", - всегда говорил Монэ и своим  непоколебимым мужеством вдохновлял Огюста в трудные минуты, когда тому хотелось все бросить и заняться каким-нибудь прибыльным ремеслом. В отличие от Клода, Огюст не отказывался от работы, если она ему нравилась, пусть она была не такой творческой, как писание картин.   Родной брат Жюля Ле Кера архитектор Шарль Ле Кер выхлопотал для Огюста заказ на роспись двух плафонов в особняке, который был построен по проекту Шарля на бульваре Тур Мобур для князя Жоржа Бибеско. 

Плафоны Огюст расписал за три дня  и вернулся   к работе в мастерской. Он наслаждался новым помещением, где, кроме мольбертов, картин, покрытого вылинявшей тканью дивана, нескольких стульев и двух низких кресел ничего не было. Никаких экзотических украшений, которые многие художники делают фоном для своих мастерских. Ничего лишнего.     Если нужен будет экзотический фон, Огюст его изобразит и без натуры, решил художник. Ничто не должно отвлекать его от главного - от того, на чем он должен сосредоточиться.

День и ночь он думал о картине с купальщицами, но пока не было подходящих моделей. Огюст не сомневался, что Эдмон со дня на день приведет ему девушек с Монмартра. Сам он по-прежнему не мог этим заниматься. Не потому, что считал это недостойным занятием. От таких мыслей он был далек. Он одинаково относился к проститутке и даме из светского общества, и с первой ему было даже интереснее поговорить. Но он все-таки немного робел перед женщинами. Странное качество для художника, основная часть работы которого состояла в изображении обнаженной натуры. Огюст это понимал, но ничего не мог с этим поделать. Он не умел вести ту игру, которую всегда начинали женщины при встрече с мужчиной. Он был прямолинеен,  и, ему казалось, что от этого совершенно не интересен женщинам. В то время как они ему были очень интересны, но интересны только как модели.     Это не значит, что он был не подвержен мужским инстинктам - он был нормальным мужчиной, может быть, несколько холоднее, чем его друзья художники. Огюст не думал  о том, чтобы заняться любовью с обнаженной натурщицей, он никогда не смешивал искусство, свою работу,  и секс.

Пока не было натурщиц, они с Клодом выходили на улицу, садились на набережной и писали лодки, прохожих, дома. Повинуясь непосредственному впечатлению, они, не сговариваясь друг с другом, стали писать городские пейзажи в похожей манере - мелкими мазками, как будто набросками. Картины получались яркими, праздничными, но очень далекими от требований академической школы. Прохожие останавливались рядом с ними, подолгу с интересом смотрели на то, что изобразили художники, и молча, ничего не говоря, отходили.

 

Однажды у картины Клода остановился пожилой господин в дорогом фраке и цилиндре, внимательно посмотрел на живопись Манэ, усмехнулся и сказал:

- Такой живописи в Лувре не увидишь, молодой человек.

- Это точно, - засмеялся Огюст. Клод не реагировал, он продолжал работать кистью.

- Пока не увидишь. Я уверен, что пройдет несколько лет, и она там будет. - С этими словами господин перешел к картине Ренуара. Стоял и смотрел молча минут пять. - Затем улыбнулся и взглянул на художника. - Знаете, у меня с утра было паршивое настроение, а сейчас, когда я смотрю на вашу работу, мне хочется летать. Спасибо.

- Не за что, - засмеялся Огюст. - Это вам спасибо.   

- Я хотел бы увидеть другие ваши работы, - сказал господин в цилиндре.

- Приходите ко мне в мастерскую.  - Огюст назвал адрес.

Незнакомец попрощался и исчез. Огюст  тут же забыл о нем.

Но на следующее   утро вспомнил. Этот человек позвонил ему в дверь и представился:

- Теодор Дюре, торговец коньяком из Шаранты. Давайте сразу к делу, показывайте работы.

Благодаря этому знакомству Огюст продал две картины - одну за четыреста, другую - за шестьсот франков. Эти были первые картины, проданные    Гюставу Дюре, который следил за развитием современной живописи и покупал работы  у Дега, Манэ, а теперь у Ренуара и вскоре после него у Клода Монэ.

Жизнь била ключом.   Художники были молоды и талантливы. Счастливым чувствовал себя Огюст, Клод был пессимистом, но таким убежденным в том, творчество - главное в жизни, что несмотря на свой пессимизм и жалобы на отсутствие денег, заряжал своей энергией Огюста.

Несколько дней Огюст провел с Клодом на набережной, они ходили перекусить в молочницу мадам Камиллы, расположенную напротив мастерской Ренуара, и Клод шутил, что его кормят две женщины, и обеих зовут Камиллами, хотя имя далеко не самое распространенное.  Покурив, они расходились по мастерским - доводить свои утренние работы.

В один из таких дней, ближе к вечеру, Огюст услышал скрип открывающейся двери - Эдмон. Брат явился не один - в прихожей раздавался звонкий  смех.

- Позвольте представить, великий художник Огюст Ренуар, - вошел Эдмон с девушкой лет восемнадцати, в ярком зеленом платье, в модной шляпке, из-под которой развевались густые золотистые волосы.   

Девушка жеманно поклонилась и прыснула со смеху.

- Это Мари, Огюст, -  сказал Эдмон. - Помнишь, ты показывал мне на нее, но тогда она была занята. Вот видишь, я привел ее тебе. Она горит желанием позировать для твоей картины.

- Спасибо, Эдмон. - Огюст смотрел на девушку и думал: отличная модель для "Купальщиц". Нет, сначала он будет писать ее отдельно, он должен изобразить ее великолепную грудь. В том, что она согласится позировать обнаженной, Огюст не сомневался - Эдмон подобрал Мари на Монмартре, и Огюст не раз видел, как она искала там клиентов.

- Вы действительно готовы  мне позировать? - улыбнулся он Мари.

- Почему нет? Только не бесплатно. Сколько вы будете мне платить?

- Десять франков в час, вас устроит?

- Устроит, - тут же согласилась Мари, она не рассчитывала на такую сумму: за что платить-то?

- Хотите вина? - спросил Огюст.

- Хочу.

- Эдмон, будь добр…

Эдмон вышел в комнату  и принес оттуда открытую бутылку Бургундского и  три бокала.

- Мне не нужно, себе и Мари, - Огюст начал устанавливать мольберт.

Эдмон поставил бутылку и бокалы на единственный маленький столик: и когда только брат обзаведется нормальной мебелью? Даже вина негде выпить, подумал Эдмон. Налил в бокалы Мари и себе. Пока Огюст закреплял лист картона на мольберте, он обратил внимание, что Мари выпила залпом.

- Мы можем начинать? - он посмотрел на девушку, потом перевел взгляд на Эдмона: оставь нас.

Эдмон тут же допил вино и вышел.

- Да, я готова.

- Тогда раздевайтесь.

Мари смотрела на Огюста. Ее щеки раскраснелись от вина. От вина ли? - подумал Огюст. Вполне возможно, что, привыкнув каждый день раздеваться перед клиентами, она могла смутиться от такого предложения, исходящего о художника.     Эдмон наверняка ее не предупредил, боясь спугнуть. Почему-то многие проститутки, узнавая, что будут позировать обнаженными, наотрез отказывались. Огюст готовил материалы, всем своим видом показывая, что не сказал ничего необычного. Да для него действительно ничего необычного в просьбе раздеться и не было.

- Я должна позировать совершенно голой? - девушка широко раскрыла глаза от удивления.  

- Да, обнаженной. Разве Эдмон вам не сказал?

Мари отрицательно повертела головой.

- Совсем голой?  Поэтому вы мне и вина налили?

Огюст рассмеялся, и этим неожиданно разрядил обстановку, Мари тоже улыбнулась. Напряжение  спало в один миг. Теперь все, Огюст был уверен, пойдет как надо.

- Сначала я бы хотел, чтобы вы разделись совсем, а там видно будет. Я еще не решил до конца.

- Что не решили? Голой или одетой?     - Огюст с трудом сдержал улыбку. Он видел, что Мари вдруг захотела позировать непременно обнаженной, и любой другой вариант ее бы теперь расстроил.

- Не важно, Мари,  раздевайтесь. Время идет. 

Девушка кивнула и поспешно стала снимать платье. Огюст принес ей стул, чтобы она смогла сложить на него одежду. Надо бы предложить ей пойти раздеться в комнату, но вдруг там Эдмон, придется  его выгонять, а  она за это время еще передумает. Кто их поймет, этих женщин? Сначала испугалась, что ее разденут, через минуту рвется раздеться сама. 

Мари снимала  подвязки, чулки. Наконец она осталась в одних панталонах. Вопросительно посмотрела на Огюста. Он кивнул. Мари сняла последнее оставшееся на теле белье и повесила его  на спинку стула поверх остальной одежды.

- Теперь встаньте сюда, - он подошел, взял ее за руку и провел в сторону от окна. - Вот так. Хорошо. Вам не холодно?

- Нет.

- Если замерзнете, скажите.

- Хорошо.

Он взял ее руку.    

- Вот так. Стойте так. Ноги, ноги чуть-чуть шире. Вот так.

Одной рукой Мари стыдливо прикрыла волосы на лобке, другую положила на талию, как велел Огюст. Этот жест не был стыдливым. В итоге получилась довольно изящная поза, и Огюст поспешил сделать быстрый набросок углем.

Без одежды она выглядит гораздо моложе. Удивительно нежная кожа, у блондинок она всегда кажется нежнее. Большая, тяжелая  грудь, розовые крупные соски, которые почти каждый день мнут мужские руки, но они не становятся от этого хуже.  В лучах солнца ее золотые волосы будут сливаться с бликами. Широкие бедра и узкая, тонкая талия. Молодчина Эдмон! О лучшей модели он и мечтать не мог. Он напишет ее в полный рост, а потом, когда раздобудет еще парочку моделей, приступит к "Купальщицам".

Пойти посмотреть Рубенса. И других старых мастеров. Где еще как ни в Лувре учиться?  Напрасно многие его друзья отрицают  прелесть классической школы. Надо все любить, и у всех учиться. А поучиться у них есть чему.    Завтра же, завтра он опять пойдет в Лувр! Мари придет только в двенадцать, раньше одиннадцати она не встает, а Огюст не мог спать долго. Музей в Лувре открывается в десять, значит, у него будет почти два часа. Он выберет несколько картин  и будет  любоваться   шедеврами.

Он не пожалел, что опять побывал в Лувре. В работе появились новые идеи. Закончив сеанс с Мари, он  угостил ее вином,  и  она рассказала, какой у нее вчера был странный клиент. Деньги заплатил, но сказал, что больше ему ничего не надо, пригласил ее в ресторан, заказал шикарный ужин. Ничего не рассказывал,   только смотрел на нее, ел  и медленно напивался. Выпив стаканов пять вина, перешел на коньяк, а потом расплатился, встал и, ни слова ни говоря, ушел.   С одной стороны вроде хорошо поела, выпила отличного вина, ничего не делала, а с другой - остался какой-то неприятный осадок,  она сама не знает почему. Вроде как обязанной ему осталась.

- Ничем ты ему не обязана, Мари, даже не думай. Он заплатил и получил то, что хотел. А ты ему отдала себя, пусть и не в физическом плане. Вы квиты - он заплатил деньги, ты составила ему компанию. Хорошо еще, что все кончилось именно так. Мог бы оказаться каким-нибудь сумасшедшим. А так - все нормально, - успокоил ее Огюст. 

- Правда? - рассмеялась Мари и как всегда выпила вино залпом.

Огюст кивнул.

- А вот вы, месье Ренуар, - хитро прищурилась Мари, - вот вы меня видите каждый день обнаженной. И - знаете - даже как-то обидно, вам как будто ничего не надо. Что, разве я вам не нравлюсь? Разве я не симпатичная?

- Ну что ты, Мари, ты мне очень нравишься, просто, когда я работаю, я не думаю ни о чем другом.  Ты очень красивая, и мне очень нравится твое тело. Это настоящее произведение искусства. Моя задача - только передать это на холсте.

Он подошел к мольберту и посмотрел на картину. Потом взглянул на Мари - не обиделась? Но она не слушала его. Она вертелась перед зеркалом и то скидывала с себя, то надевала большое покрывало, которое Огюст дал ей, чтобы в промежутках между позированием греться. Она  крутилась перед      зеркалом, и Огюст опять невольно залюбовался ей. Мари заметила это боковым зрением и скинула покрывало на пол. Подняла обе руки вверх, потянулась, соединила ноги, плотно сжала ягодицы. Запела популярную уличную песенку. А сама подглядывала в зеркало - следит ли за ее движениями художник? Да, следит, и еще как! Неужели она так и не сможет его соблазнить?

Мари слегка опьянела на голодный желудок, и вино приятно кружило ей голову. Она закинула руки за голову и опустилась на колени. Ее грудь поднялась. Теперь он видит ее и сзади, и спереди. Опять рисует. Улыбается. Но не ей. А чему тогда? Своим мыслям? Смеется над ней? Нет,  он просто какой-то непробиваемый! Ну, ничего, месье художник, и не такие сдавались перед ее прелестями.

Прозвенел колокольчик звонка. Мари даже и не думала одеваться, а Огюст не торопил ее. Они хорошо поработали, и можно было отдохнуть. Он взял папиросу, зажег спичку, прикурил и отправился открывать дверь.

Огюст был уверен, что это кто-нибудь из друзей. Скорее всего, Клод с рассказами о новых впечатлениях о парусном спорте и своей лодке-мастерской, которую он сделал по совету Гюстава Кайботта - человека, увлекшего Клода  парусным спортом.     Или Альфонсина, дочь владельца ресторана папаши Фурнеза, портрет которой он начал недавно писать.  Он открыл дверь, и на него пахнуло летом, цветами, свежестью и весельем. На пороге стояла Лиза. Она вся сияла:

- Вы приглашали позировать. Вот я и пришла.  

- Лиза… Вот это сюрприз! Я уж и не надеялся вас увидеть.

- Ну, так вы рады меня видеть?

- Рад ли я? - Огюст смотрел на нее широко раскрытыми глазами. На лице его застыла глупая счастливая улыбка. - Да я просто счастлив! Ну, что же вы стоите? Проходите, проходите ко мне. Как вы меня нашли? Ах, да, Альфред. Ну, проходите.

- Вы не одни? - Лиза вошла в комнату.

- Да, не совсем, я работал.

- Да, я вижу, - понимающе кивнула Лиза. В ее голосе Огюст заметил грустинку. Лиза смотрела на лежащую на ковре голую Мари. Та положила голову на руки    и спокойно спала. Лиза перевела взгляд на бутылку вина, стоящую на столике. Попыталась улыбнуться, но у нее не получилось.

- Сейчас, Лиза, мы уже закончили. Сейчас.

Огюст подошел к спящей Мари, присел и  похлопал ее по ягодице. Лиза резко перевела взгляд на картину. Там тоже была обнаженная Мари, только в другой позе. Она стала сравнивать эту картину с той, что Огюст писал с нее, с зонтиком.  Все, на этот раз она обязательно будет позировать ему обнаженной. Она лучше этой рыжей девки!

- Мари-и-и… - позвал Огюст, - просыпайся, тебе пора. - Художник нежно гладил Мари по голове.

Мари повернулась на спину, открыла глаза, потянулась, улыбаясь Огюсту.

- Я заснула? - зевая, пропела она. - Ой, извините. - Она увидела Лизу, быстро встала, взяла со стула свою одежду и прошла в комнату. Лиза отметила, что девушка ничуть не смутилась, даже не прикрылась платьем, вела себя так, как будто была одета. А Ренуар - он вообще просто не замечал ее наготы. Или они уже настолько близки, или он действительно как врач, который, принимая роды, не думает о женских половых органах перед ним.      

 

Лиза оглядывала мастерскую. В комнату заглянула Мари.

- Завтра как обычно, месье Ренуар? - спросила девушка,  глядя при этом на Лизу и улыбаясь ей.  Лиза с интересом смотрела на Мари, которая только что обнаженная спала на полу. 

- Да, Мари, как обычно. - Огюст курил папиросу.

- Тогда до завтра, - она помахала Огюсту рукой,  еще раз улыбнулась Лизе и исчезла за дверью.

Огюст посмотрел на Лизу. Она разглядывала изображение обнаженной Мари. Картина была почти окончена.

- Хорошая натурщица?- спросила Лиза.  

- Хорошая. Очень хорошая. Но до вас ей далеко.

- Вы серьезно?

- Конечно. Кого бы я ни писал, вспоминаю Лизу с зонтиком.

- Вы предлагали тогда писать меня обнаженной.

- Да, предлагал. И сейчас предлагаю.  

- Когда? Прямо сейчас? - Лиза хитро прищурилась.

- Можно и сейчас. - Огюст затушил папиросу в пепельнице.

- Мне раздеться? - Лиза подошла к Огюсту, он взял ее за руки.

- Не сейчас. Позже.

Он поднес ее руки к губам и поцеловал. Она обняла его. Они долго целовались.

- Теперь можно раздеваться для позирования? - щеки Лизы пылали, глаза были закрыты.

- Да, теперь можно. Только не здесь, не в мастерской.  - Огюст легко подхватил Лизу на руки и понес в комнату, где стояла большая кровать.

В дверь звонили несколько раз, но Огюст слышал эти звонки как сквозь сон. И даже не думал идти и открывать. Как, оказывается, он хотел ее,  именно ее, Лизу. Во всех тех набросках, которые он делал с Мари, он хотел найти черты Лизы. И во всех тех натурщицах, которые были до Лизы, он искал именно ее. Он как будто знал, что она придет в его жизнь.  И если не находил ее черты,  то их дописывал.   А теперь она сама будет позировать ему. Он всегда мечтал о том, чтобы женское тело, которое он пишет,  было не просто телом, чтобы оно было живым, зовущим. Теперь, когда он любил Лизу физической, плотской любовью, он знал, как лучше ее изобразить на холсте. Теперь, когда он проник в это тело в самом буквальном, а не только в духовном смысле.

 

Лиза жила неподалеку и приходила к Огюсту почти каждый день. Сеансы живописи, которые затем переходили в совсем другие сеансы, они назначали на вечер, чтобы никто не вклинивался между творчеством и любовью.  Иногда Лиза приходила раньше и заставала у Огюста  натурщицу. Сначала это была Мари, потом - Нини, потом Анжель. Уколы ревности, которые она испытывала, когда видела, как увлечен работой Огюст, она пыталась подавлять, хоть это и не всегда получалось. Она иногда занималась чем-нибудь в комнате, а дверь в мастерскую не закрывалась. Она слышала, о чем говорят с Огюстом девушки во время позирования. Они были с ним совершенно откровенны. Рассказывали о своих любовниках, проститутки, а среди натурщиц они тоже появлялись, правда, почему-то, кроме Мари, подолгу не задерживались, их утомляла двухчасовая непростая работа, - о своих клиентах. Несмотря на то, что Огюст не был очень строг, все же он добивался своего, заставляя модель подолгу держать ту или иную часто неудобную позу. Иногда для этого он подходил к натурщице и начинал ее всячески направлять.

- Руки на бедра! Спину, выпрями спину! Представь , что у тебя на голове тяжелый кувшин и ты должна его удержать, - слышала Лиза из мастерской.

Однажды после многочисленных команд, когда позировала молоденькая блондинка Нини, вдруг воцарилась долгая тишина. "Ну, кажется, наконец договорились, она поняла позу", - удовлетворенно подумала Лиза. Она не любила, когда Огюст подходил и начинал поворачивать  натурщиц, как ему надо.

Но вдруг тишина взорвалась громкими всхлипываниям. Лиза встала с кресла и подошла к полуоткрытой двери. Самой первой, непосредственной ее реакцией на то, что она увидела, было сочувствие Нини. Но буквально через секунду оно сменилась яростной ревностью. Огюст сидел на полу, голая Нини  лежала рядом, уткнувшись ему в колени, и плакала. Огюст гладил ее  по голове и приговаривал:

- Ничего, ничего, все пройдет, все будет хорошо.     Ты найдешь себе другого, честного, богатого, доброго. Он не будет тебя обижать, никогда не будет.

Нини рыдала в колени Огюста. И вдруг обняла его и стала вытирать слезы о его колени. Огюст взял ее голову, приподнял и стал вытирать слезы своими губами.

 Лиза слышала быстрый стук своего сердца и молниеносно высчитывала, как ей лучше обнаружить свое присутствие, чтобы наконец  все это остановить. Но ей не пришлось ничего делать. Огюст, как будто давно видел ее, спокойно обернулся к Лизе и махнул рукой: уйди. Лиза стояла как вкопанная.

- Лиза, оставь нас, пожалуйста,    - тихим голосом сказал Огюст.  Лиза не поверила тому, что услышала.

- Что вы говорите?       - спросила она, широко раскрыв глаза.

- Иди, Лиза, - громким шепотом сказал Огюст, бережно положив голову Нини к себе на колени. - Сегодня работать не будем. У Нини горе. Приходи завтра. Или нет, подожди. Знаешь что, принеси, пожалуйста, бутылку вина, она стоит на столике рядом с книжной полкой.

Лиза подошла к книжной полке,  увидела на столике открытую бутылку вина, взяла ее, прошла в мастерскую и молча поставила рядом с Огюстом и Нини. Рыдания прекратились, и Нини лежала в той же позе, на коленях у Огюста с закрытыми глазам. Огюст продолжал гладить ее по голове. Лиза присела на одно колено и  поставила бутылку на пол. Огюст кивнул и приложил палец к губам: тише.   Лиза вышла из комнаты и всю дорогу домой видела прохожих сквозь паволоку слез.  В этот день она решила, что больше никогда не придет в мастерскую на   Сен-Жорж.

Но на следующий день пришла в назначенное время. Огюст весело встретил ее, обнял, поцеловал и стал рассказывать, какую замечательную картину написал его друг Клод.  Сначала Лиза поразилась его коварству, но потом поняла, что он  не думает о том, что было вчера и что он перед ней виноват. Лиза знала: если она сейчас об этом заговорит, Огюсту это не понравится. Он утешал девушку, и, по его мнению, в этом не было ничего предосудительного. Лиза понимала, что ее претензии бессмысленны, что Огюст все равно останется тем, кем он есть, что его не изменишь, и решила тоже не вспоминать вчерашний день. Она будет вести себя так, как будто ничего не произошло.

Начали работать. Огюст как всегда забыл, что перед ним именно Лиза, со всеми своими мыслями и чувствами, и обращался с ней как с неодушевленным предметом. Лиза пыталась отыскать хоть капельку чувства в его глазах, но видела только холодный, рассудочный взгляд, как будто что-то высчитывающий. Иногда Огюст весь загорался, но причиной была не она, Лиза, а его идея. И он следовал ей, сметая все на своем пути - приличия, общепринятые нормы морали. Если ему что-то не нравилось, он мог грубо закричать, но тут же успокаивался и забывал обо всем, кроме своей работы.

Сеанс был окончен и как всегда они перешли в комнату к большой кровати, где долго предавались любви. 

- Почему ты не живешь у меня? - Огюст водил пальцем по ее животу, совершая им круги    вокруг пупка. Лиза и Огюст  лежали,  расслабленные, на большом ложе, отдыхая.

- А ты бы хотел этого? - Лиза пыталась убрать его руку, но Огюст  сопротивлялся.

- Ну, конечно. Это было бы очень удобно - ты бы всегда была под рукой.

- Огюст, иногда ты ведешь себя со мной как с вещью, - притворно надув губы,  сказала Лиза. Она кокетничала - ей было приятно то, что сказал Огюст.

- Ты моя самая любимая вещь,  - засмеялся Огюст, - особенно вот эти две вещи. - Он взял ее руками за груди. - И вот эти, - он опустил руки на Лизины ягодицы и сильно сжал их. - Завтра займемся только этими двумя вещами. Или нет, почему завтра? Сегодня! Ну-ка повернись на живот.

Лиза подчинилась, не понимая, чего хочет Огюст, втайне надеясь на очень интимную его выходку. От него можно было ожидать всего, чего угодно. Но она тут же поняла, что, к сожалению, ошиблась. Она услышала, как он спрыгнул с кровати и ушел в мастерскую. Лиза закрыла глаза и решила поспать, раз Огюст  взял и ушел к своим картинам.  Она услышала знакомый ей скрип  по картону.   Подняла голову. Голый Огюст стоял над  кроватью и делал набросок  углем.

- Ни в коем случае! Опусти голову!  - закричал Огюст, как будто от этой Лизиной позы зависела его жизнь. Лиза положила голову на простыню. - И ноги,  одну на другую.   - Лиза не двигалась. - Ну, пожалуйста, любовь моя,  сделай это. Представь, что ты где-нибудь за городом, на речке, отдыхаешь.

 Лиза подчинилась. Так, под скрип угля о картон, она уснула.  

 

Огюст и Клод сидели в кафе Гербуа и как всегда говорили о живописи.

- Пейзаж без человека мне не интересен, эта мертвая картина. Человек украшает пейзаж, вернее так: пейзаж - это только фон, - говорил Огюст. 

- Человек портит пейзаж, - вздохнул Клод. - Человек не нужен. Твои женщины, Огюст, - это тоже пейзаж. И это-то и прекрасно. Слава богу, ты не гонишься за психологией,  за философией, как Дега.

- Ты знаешь, Клод, мое мнение, я сто раз говорил - картина, на мой взгляд, должна быть приятной, веселой и красивой. Да, красивой! В жизни и так слишком много тяжелого, чтобы еще это изображать. Как это делает Дега, например!   Он, конечно, живописец высшего класса,  но уж больно мрачен.

- А тебе бы только веселиться? Правда,  Огюст? - рассмеялся Монэ. - В чем-то ты прав, без этой легкости нет искусства. Того искусства, которое нам ближе. Смотри, какая девушка, Огюст! В твоем вкусе. Жаль, нет Эдмона.

Огюст посмотрел на девушку, стоящую возле дома и оглядывающуюся в поисках клиентов. Но посмотрел механически. Он думал о том, что сказал Клод. 

- Я прекрасно знаю, это нелегко понять - что живопись может быть по-настоящему великой, оставаясь веселой. Людей, которые любят посмеяться, всерьез не принимают. Публика всегда будет восхищаться искусством, застегнутым на все пуговицы. Будь то в живописи, в музыке, в литературе.   

- Где твоя Лиза? Что-то давно ее не видно. Знаешь, за что я тебя уважаю, Огюст?

- За что? - Ренуар внимательно смотрел на друга.

- Ты непредсказуем.    Создал образ такого аскета от живописи, убедил всех, что не спишь со своими прекрасными моделям, и когда все наконец поверили, все, даже самые заядлые сплетники и скептики, ты нашел Лизу. Высший класс!

- Это получилось само собой.

- Не оправдывайся. Ничего случайного в жизни не бывает. Все зависит от тебя.

- Это точно. Еще  бутылку Бордо? - Огюст знал, что Клоду нечем платить, и поэтому предложил сам.

- Давай. Так куда ты спрятал Лизу?

- Она гостит у сестры, у Ле Кера.

- Кто же тебе позирует?

- Три очаровательные девушки.

- С Монмартра? - засмеялся Клод. 

- Ну, конечно, откуда же еще.

- Эдмон привел?

- Двоих, третья пришла сама.

- И ты пишешь что, сразу трех?

- Угадал. Картину назову "Купальщицы". Мне с ними так повезло, с натурщицами, что я думаю написать с ними еще что-нибудь на тему гарема.

- Ого! И они позируют обнаженные?

Огюст удивленно пожал плечами:

- О чем ты спрашиваешь, Клод? Как можно упустить такой шанс?    

- Да, старина, ты войдешь в историю как певец обнаженной натуры. Не Рубенс, а ты, Ренуар.

- Что-то пока этого не чувствуется.

- А что должно чувствоваться? Как это, по-твоему, должно чувствоваться?

- Ну, хотя бы по моему материальному положению.

- А при чем тут деньги? Это вообще из другой оперы. И потом, ты слишком много хочешь. Наслаждаться каждый день в мастерской, рисуя красоток, и еще быть при этом богатым. Ты и так богаче меня, по крайней мере в состоянии заказать вторую бутылку. У меня еле-еле на хлеб хватает.  

- Да нет, я не жалуюсь, все прекрасно. Гарсон, вина!

- Что ты  готовишь к Салону? - серьезно спросил Клод.

- Вот этих купальщиц. Правда, Дега заранее критикует. И Сислей говорит, что      я пишу в манере старой школы.

- Никого не слушай, Огюст, делай  что нравится. Это наша единственная радость. И самый главный подарок жизни. Поверь, ничего больше не имеет значения, только искусство.

 Гарсон принес бутылку и разлил по бокалам.

- За это и выпьем, Клод. И вон за ту красотку, ты прав. Какая фактура. Мне бы ее в "Гарем"!

- Так возьми и подойди, уверен, в гарем она сразу согласится.   

- Не могу, - Огюст с досадой щелкнул спичкой. - Начисто лишен этого качества - шутить о чем попало с незнакомыми женщинами.

- А ты не шути. Подойди и  серьезно скажи: "Мадам, пойдете ко мне в гарем?"  

- Ох, ты прав. Но, увы, не могу. - Огюст вдруг оживился и вскочил. - Клод! Это судьба. К нам идет Эдмон.

Монэ поднял бокал в знак приветствия.

- Эдмон, ты сегодня нужен брату как никогда!

Эдмон огляделся, остановил взгляд на проститутке и сел к столу.

- Понятно. Но сначала налейте вина.

В этот вечер к числу постоянных натурщиц      Ренуара прибавилась еще одна - Роза. Она сменила Анжель и стала центральной фигурой его картины "Купальщицы".

 

  Лиза летела на улицу Сен-Жорж как на крыльях. Она так соскучилась! В Марло с Клеманс было хорошо, но она каждый день думала об Огюсте. Ей было одиноко без него даже в веселой компании, которая не раз собиралась у Жюля с Клеманс. Она совсем недолго жила с безрассудным и непредсказуемым художником, но теперь поняла, что здесь, в светской аристократической компании , ей скучно. Хотя она не испытывала недостатка внимания, которое ей оказывали мужчины, в особенности один друг Жюля архитектор. Лизе даже показалось, что он влюбился и что у него самые серьезные намерения.

Но ей было не до него. Ей хотелось как можно быстрее попасть в мастерскую на улице Сен-Жорж, опять позировать обнаженной, а потом, не одеваясь, переходить в другую комнату…

Вот его дом, желанная дверь. Лиза позвонила в колокольчик. Дверь не открывали. Лиза позвонила еще раз. Услышала шаги. Легкие, это не Огюст. Дверь открылась. На пороге стояла девица в красном бархатном халате Огюста, который накинула на голое тело и даже не запахнула.

- Кого там еще черт принес? - услышала она крик Огюста из мастерской. - Роза, давай быстрее!

Роза смотрела на Лизу и тупо улыбалась. Вздохнула:

- Не обращайте внимания, он, когда работает, всегда такой.

От Розы сильно пахло вином.

- Вы Лиза?

Лиза кивнула.

- Тогда проходите, - Роза поправила цепочку на груди.

Лиза с трудом сдерживалась, чтобы не расплакаться. В горле появился комок. "Откуда она знает, как меня зовут? Он рассказал?"

Роза как будто угадала ее мысли.

- Огюст сказал, никого кроме Лизы не пускать.

От того, что она назвала его "Огюст" комок в горле стал еще больше.

- Ну что ты там, иди сюда! - опять услышала она недовольный крик Огюста.

- Пойдемте скорее.  - Роза пропустила Лизу вперед и по-хозяйски закрыла дверь.       

Лиза прошла через знакомую комнату, бросив взгляд на знакомую кровать, в мастерскую. Она ждала, что Огюст выйдет из-за мольберта, бросится к ней и расцелует. Она даже не стала смотреть в сторону двух голых девиц на ковре. Краем глаза она видела, что Роза села к ним, взяла стоящую тут же, на ковре бутылку, и отхлебнула из горлышка.     Лиза смотрела на Огюста. Он не отрывался от холста.

- Лиза, здравствуй, давно приехала? - только спросил он.

- Только что. И сразу к тебе. Ты меня не ждал?  

Огюст кивал головой. Он не слышал вопроса. Он нашел наконец нужный оттенок охры и осторожно наносил краску на холст.    

- Мне прийти в другое время? - Лиза посмотрела на девушек. Они переглянулись и прыснули. Одна из них, совсем молоденькая, взяла бутылку и отхлебнула.

- В другое время, в другое время, - бормотал себе под нос художник. -  Что ты говоришь?

У Лизы задрожали губы. Она уже хотела уйти, как вдруг Огюст оторвался от холста и посмотрел на нее. Он положил кисть, встал и подошел к ней. Лиза испугалась. У него был сумасшедший, отсутствующий взгляд.

- Лиза, снимай платье, снимай быстрее! - Он сделал движение, чтобы расстегнуть ей платье.

Девицы громко засмеялись. Больше всего было обидно не это, а то, что Огюст даже как будто не услышал их наглого смеха. Девицы, увидев, что художник ослабил контроль, свободно развалились на ковре. Они с интересом наблюдали сцену.

- Лиза, разденься! - Огюст расстегивал ей пуговицы платья. - И садись к девушкам. Ну! Ну, что ты Лиза, давай, я прошу тебя.

С ковра доносилось хихиканье. Лиза пыталась вырваться. Ударила ему по рукам. Он дернул платье и порвал его. Обернулся к девушкам.

- Раздвиньтесь! Она сядет в центре. Лиза!

Дверь сильно хлопнула и вновь открылась. Было видно, как Лиза проходила через комнату.

Ренуар посмотрел ей вслед. Потом обернулся к натурщицам. Они тут же приняли исходную позу.

- Нини, руку чуть ниже. Мари, выпрямись, что скрючилась. Роза, голову чуть в сторону. - Увидел, что она посмотрела на бутылку. - Осталось немного, потерпи. У меня еще есть остатки Шато. Базиль вчера  не допил.

 

Лизу он увидел только через месяц. Она пришла к нему и сообщила, что выходит замуж за архитектора, друга Жюля Ле Кера. 

- Замуж? - Огюст как будто не понял, что Лиза сказала ему. - А позировать ты мне будешь? 

- Обнаженной? - не выдержала Лиза и засмеялась.

- Ну конечно, для картины "Гарем", - теперь рассмеялся и Огюст.

Они расстались очень тепло. Огюст подарил Лизе картину "Летом. Цыганка", для которой она позировала. Он собирался выставить картину на ближайшем Салоне.  

 

Импрессионисты начинали входить в моду. Их картины теперь не обсмеивали, не игнорировали. Ренуар постепенно выбрался из бедности. Он продолжал писать портреты на заказ, это позволяло ему подолгу работать над любимыми картинами. В мае 1878 года вышла брошюра "Художники-импрессионисты", в которой Теодор Дюре писал:

"По-моему, никогда ни один художник еще не создавал таких пленительных женских образов. Кисть Ренуара, быстрая и легкая, придает им грацию, мягкость, непринужденность... Его женщины…  чаровницы. Если вы введете одну из них в свой дом, она станет той, на кого вы будете бросать последний взгляд перед уходом и первый - по возвращении. Она займет место в вашей жизни."

 

На открытии Салона всеобщее внимание привлекла картина Ренуара "Обнаженная в солнечном свете". Ее не обсуждали, о ней не спорили, просто стояли и смотрели, не отводя глаз.

Ренуар беседовал с Дюре, краем глаза наблюдая за реакцией публики. Теодор спросил Огюста, что он думает о последней работе Дега, не выставленной в Салоне, но ответа не дождался. Огюст наблюдал за парой, рассматривавшей "Обнаженную", - Лиза и мужчина в черном костюме. Наверно, тот самый муж-архитектор, подумал Огюст.

 Лиза обернулась, и их взгляды встретились. Огюст едва заметно кивнул. Лиза  одернула рукав,  и на запястье в лучах солнечного света блеснул золотой браслет. Она поправила его и улыбнулась Ренуару.   Волосы на картине были светлее, чем у нее, да и глаза были не ее. Но браслет был тем самым, ее любимым. Лиза взяла мужа под руку и повела его к другим картинам.

Любое использование материалов данного сайта возможно исключительно с письменного разрешения правообладателя. Ссылка на данный сайт обязательна.

© 2008 ExpressSite.ru